Пильняк познакомился с кирой

Борис Пильняк и его творческая судьба (Валентина Томашевская) / Проза.ру

пильняк познакомился с кирой

Ночь перед пасхой Чуковский и Пильняк провели вместе. . в котором чаще всего разъезжает Пильняк. Я с Пильняком познакомился ближе. .. Кира Георгиевна. Показав их жителям городка, до Коломны Пильняк жил в нем. Это 14 писем Бориса Пильняка Александру Степановичу Яковлеву, в котором чаще всего разъезжает Пильняк. Я с Пильняком познакомился ближе. Пильняка расстреляли через год, а Киру реабилитировали только в м. там познакомился с Людмилой Гурченко, у них родилась Маша. И хотя.

Колодный, анализируя тот период, правильно замечает: Его жертвой стали Андрей Платонов, Михаил Булгаков Кампания против Бориса Андреевича была первой организованной политической акцией такого рода. Началась настоящая кампания травли писателя. Пильняка упрекали в том, что он много ездит за границу, а также много пишет. Раздражали его независимость, смелость. Но были и такие, которые искренне считали его повесть клеветнической.

Отвечая им всем, Борис Пильняк как будто бы каялся, но покаяние это носит странный характер: Однако атмосфера политического недоверия и творческого неприятия вокруг Пильняка сгущалась. Атмосфера вокруг Пильняка становилась все более душной. Официальные власти многого не могли простить писателю, и 28 октября он был арестован. Реабилитирован посмертно в году. Во второй половине х Пильняк продолжает активно работать и публиковаться.

Немало написано им по впечатлениям от поездок по СССР и зарубежным странам: Многое видел, наблюдал, сравнивал, имел свое видение мира. И особо важным было его путешествие в Японию в году. Японии посвящены три значительные произведения Пильняка: Французская исследовательница Дани Савелли написала очерк о пребывании Бориса Пильняка в Японии, ею опубликованы материалы прессы, закрытых ранее полицейских архивов, найденные ее усилиями.

Слог Пильняка хорош, лаконичен, просится в миниатюру: Тогда, мальчиком, Тития поклялся отомстить за отца первому русскому, которого он встретит, убить первого русского, которого он встретит. И первым русским, которого встретил Тития, был —. Он должен был убить. Но он — Тития — писатель, и я — писатель. Он, Тития, знает, что братство искусства — над кровью. И он предлагает мне выпить с ним братски сакэ, по японскому обычаю поменявшись чашечками, — в память того, что он — Тития — нарушил клятву.

Вчера я написал ему — кисточкой, тушью — какэмоно о наднациональных культурах и о братстве. А сейчас, в этот соловьиный рассвет, я думал о том, почему соловьиный этот рассвет похож на наш русский, но говорим мы по-разному, когда птицы говорят одинаково. Над землей происходил фарфоровый японский рассвет. Роса тяжелыми гроздями умыла цветущее дерево магнолии.

За мною никто не следил, единственный раз в Японии. Направо и налево уходили горы. Рядом со мною были рисовые поля. Кладбище заросло печалью бамбуков. Я видел фантастику быта, будней, людей — и понимал, что вся эта страна, недоступная мне, меня засасывает, как болото, — тем ли, что у нее на самом деле есть большие тайны, — или тем, что я ломлюсь в открытые ворота, которые охраняются полицией именно потому, что они пусты.

Владивосток экзотичен не только для будущего писателя Тагаки, но и для автора этого произведения: И пока солдаты усмиряют бунтующих красных бойцов, он мирно читает произведения великой русской литературы.

А у меня все эти дни такое ощущение, что надо быть на очень чеку. Та позиция, которую заняли мы, — и нашим, и вашим, — очень опасна. Тут, кроме писания рассказов, надо вести литературщенную политику. Я ее и веду, — и, зная, что в каждой драке надо быть без обозая не хочу тащить на себе и этим давать возможность смешивать в одну кучу всех — тащить на себе всякое говно, вроде Вешнева и Вагина, и Насимовича 46и прочих.

А Росчислав, пожалуйста, отошли сегодня же Лутохину: Я опять начинаю злиться. Я на днях приеду в Москву. Поговорить надо о многом. И уже если воевать, так воевать как следует. Все на свете ерунда. Я приеду, самое позднее, в среду на той неделе, подожди меня, мы вместе поедем ко мне в Коломну. Целую тебя крепко, беспутного. Нехорошо не выполнять просьб товарищей. Пильняк старался не примыкать ни к каким группам.

В уже цитированном письме Д. О своем желании обособиться и всячески избегать участия в политических и литературных спорах Пильняк писал Н. Яковлеву, еще до поездки в Берлин в году: Бумагу марать мыслями — трудно, уже вечер.

Но, если у Вас что-нибудь слаживается, — напишите: Я верю, что думаю я здесь не плохо: В послереволюционный период стремление писателей к консолидации для решения различных литературных и хозяйственных задач проявлялось в многочисленных профессиональных объединениях и группах.

Другое дело, что они существовали по своим правилам, не продиктованным новой властью. О ней Пильняк писал другу 8 декабря года: Я прочел Ваш рассказ, он мне понравился — ругайтесь —. Или даже не так: Степь, Волга, мужики, Россия в волжской луже — хорошо. Так может писать человек, которому Бог дал. Поэтому я особенно резко протестую против следующих вещей: Это дешево и провинциально, плохой модерн, — даже не мистика, ибо трафаретно до штампа и безвкусно. Это не свойственно русскому синтаксису и затаскано фельетоном Дорошевича57 и присных.

Теперь так пишут в провинции адвокаты. Таких мест я заметил два, — в прежних рассказах было. Ее слова о том, что рассказ страшен. Но она говорит, что болезнь Кузьмича описана неверно, медицински неправильно, такой болезни. Тем, что Кузьмич спутался с Белой Девой, он вообще ослаблен. Вот, что мне и Маше пришло в голову после вашего рассказа. На мозоль наступаю так грубо — потому что и мне было страшно от степи… Сегодня четверг, уже пять дней, как я дома, но я ничего не пишу, ибо, приехав, свалился в инфлюэнце.

Завтра сяду — писать, о степи. В Москве буду.

«Б.Б. Андроникашвили-Пильняк | Метеор? Прометей?» Корней Чуковский - читать текст

Написан с величайшей болью, с такой же болью читаешь эту страшную в своей простоте повесть скитаний деревенских людей, которых голод согнал с насиженных веками мест. Рассказ остается живым документом наших дней. Пильняк привез с собою ряд интересных беллетристических рукописей писателей, живущих в настоящее время в Москве.

пильняк познакомился с кирой

Из Берлина Пильняк писал Яковлеву: В Берлине совсем весна. Скоро можно будет ходить без пальто. А у меня очень тихо. Живу с Ремизовым 62вместе варим кофе, я мою тарелки, Серафима Павловна 63 — мне за маму, гребешок мне купит. У меня, у Ремизова и у Андрея Белого 64 — тройственный союз, как приехал, целую ночь на берудер 64а пили. А пишу я сейчас по делу. Издатели ходят здесь акулой, ты не представляешь, какой спрос.

И все — все, что я случайно привез. Сегодня же, сейчас же, иди ко всем знакомым писателям, бери у них все, что есть собирай, начиная с Ютанова 65кончая Зайцевым 66 и Перегудовымсобранное отнеси к Воронскому и попроси Воронского переслать все Аросеву 67 в Ригу, для. Я сегодня пишу уже четвертое письмо 69надо написать еще два. Не забывай посылать жене моей все, что мое и обо мне появляется в России Я на днях ему напишу. Попроси поспешить с пересылкой рукописей — к Аросеву — ко.

Передай Лидину про его рассказ, пусть и он поможет собирать материал. Вопрос о присылке рукописей вскоре решился: Ладыжников72 поехал в Москву на несколько дней. Уже на следующий день, 15 февраля года, Пильняк писал А.

Эта поездка, событие по тем временам неординарное для советских писателей Пильняка и Кусикова справедливо считали первооткрывателямипривлекла к ним внимание писательских заграничных кругов и вызвала широкий резонанс. Алексеев74, — собрался весь литературный Берлин. Я уже написал тебе о делах: О себе тоже писал: Отошли вложенную сюда записку по адресу: Выезд Пильняка в году за границу дал ему, уже набирающему известность молодому писателю, возможность взглянуть на происходящее в России со стороны, возобновить старые и завязать новые литературные связи.

В Германии он представлял новую, рожденную революцией литературу, там он жил у Ремизова, активно общался с писателями-эмигрантами, хлопотал об издании своих и привезенных с собой из России рукописей товарищей по цеху.

Белому еще до революции удалось уйти от быта в быт философических правд и там провидеть новую Россию; Ремизов — не пишет, а делает слова вы помните его руки, всегда в краске и карандашной пыли.

Заказы значит то же, что вехи. По возвращении в Москву83 Пильняк писал А. Ваши рукописи высланы через Воронского—Аросева—Наркоминдел. Эта записка будет вложена в письмо Яковлева 85 Александра Степановича. Кусикова Вы знаете, возьмите у него рукописи потребуйте строго, они посланы для передачи мне и устройте их, как уговаривались. Это очень важно, — ведь Кусиков пропьет весь гонорар.

Целая жизнь Бориса Пильняка / 2009 /

Великой и вольной Палаты кавалер с волчьим зубом Бор. Но то фигуры политические, соперники Сталина, отвечала Кира Георгиевна, а ты писатель. Васильев обрушился на писателей, ставящих подписи под антибухаринскими выступлениями в печати. Его взяли, когда он пошел бриться в парикмахерскую.

Был арестован крупнейший поэт Грузии Тициан Табидзе, бывший шафером на свадьбе Бориса Андреевича и Киры Георгиевны, благороднейший, честнейший человек, ни в чем не повинный. Застрелился из ружья Паоло Яшвили, второй крупный поэт.

Он покончил с собой в здании Союза писателей Грузии. Был сослан еще раньше, в году, Осип Мандельштам, в мае го вернувшийся из ссылки. Соглашаясь с женой, чтобы успокоить ее, Борис Андреевич в глубине души считал, что до писателей просто еще не дошла очередь. Придет и их день. А может, и минует их чаша сия. Но он не обманывал. Отец тогда жил в Коломне. Пришла большая почта, с утра читал письма и отвечал на. Опять о всяческих лито-политиках,— очень скучно, что весь свет сошелся сейчас на одном: Бунин прекрасный писатель и Мережковский — справа, Серафимович — слева, старые писатели, ничего не пишут или пишут очень плохо, потому что они заменили художество политикой, пишут во имя политики и — искусство их совсем не искусство, оно им перестало звучать; наша государственность насаждала за эти годы инкубаторы для партийной литературы, снабжала их пайками — и ничего не вышло, и даже плохо вышло, ибо эти люди, коснувшись искусства, перестали быть и политиками, не став искусственниками,— и молодая литература пришла одиночками, неизвестно откуда, самотеком, без повивальных бабок, и пришли — разные люди — и мужиковствующие анархисты, и битые интеллигенты, и коммунисты, все они пришли — без паспортов на какой-то литературный чин и такую-то партийную принадлежность, а со звонкой монетой своих рукописей, в коих рассказано, как им прозвучала наша теперешняя жизнь — а отсюда еще один вывод: С го года ему не прощали этой позиции, так и сяк поминая ее,— да он и не отступал от.

Та мысль, что коммунисты — для России, а не наоборот, и что коммунистическую литературу искусственно не - - создашь, поскольку сейчас, пока коммунизма нет, она неизбежно будет пронизана политикой,— казалась всем кощунственной.

  • Борис Андроникашвили
  • Андроникашвили, Борис Борисович

Сохранились тезисы, которые Борис Андреевич несколько лет спустя набрасывал на клочке бумаги, готовясь к выступлению. А каково им было читать такие, например, строки: Правда, еще задолго до Пильняка это заметил один из основателей декабристского общества А. Полонский жалуется, что когда Пильняку пеняли на некоторые его преувеличения, он, пожав плечами, отвечал, что не берет на себя ответственность за все мнения своих персонажей.

Кстати, в повести слова эти сказаны иностранцем. Мысль, что коммунисты не сами по себе хороши, а лишь потому, что причастны к историческим судьбам России, кажется странной, необычной. Невозможно даже сразу сказать, что в ней так озадачивает.

Борис Пильняк и его творческая судьба

На первый план выдвигается Россия, принижается значение власти. Из-под власть имущих убирается постамент, они сами уменьшаются в размерах и отдаляются, из мессий превращаются в деятелей, которым еще надо доказать свое усердие.

Легко понять по этим примерам, насколько Борис Андреевич раздражал все официальное. Пресса обзывала его мелкобуржуазным, буржуазным, а то и предателем. Своей позиции — речь идет, прежде всего, об исторических судьбах России, которую в данную эпоху взяли в свои руки коммунисты,— он не изменил и в новом и последнем своем романе. В своем новом романе Пильняк хотел показать, как глубоко и далеко вширь уходили корни русской революции.

Как напитывались они слезами обездоленных, лишенных самой обычной справедливости, несчастных, которые лишь в насмешку могли называться людьми. Родители Бориса Андреевича в молодости были близки к народникам, а мать, Ольга Ивановна, была невестой эсера Виктора Чернова. Народнические устремления, тяготение к народу, которое частью народников рассматривалось как возможность очищения, уменьшения своего огромного долга перед братьями крестьянами, оказавшимися на самой низкой черте - - российской иерархии, остались у них на всю жизнь.

Пильняк ,— работал в Можайске — где и родился Борис Андреевич 12 октября года, в Богородске, Екатерининштадте и в других средних и малых городах России. Земские эти учителя и врачи были подвижниками и работали не только ради содержания, но и по долгу.

Роман имел для Бориса Андреевича принципиальное значение.

пильняк познакомился с кирой

Уже изменились многие оценки — например, роли Сталина в революции, исчезли имена многих пламенных революционеров из учебников и партийных документов, как и сами носители их, и многие писатели или молчали, или перестраивались на новый лад. Но Борис Андреевич считал, что писатель обязан говорить только правду, он ведь голос народа: И в большевиках, в их кожаных куртках, он увидел тоже будто бы только внешнее, а не силу, сцементированную партией; видел вообще в революции процессы биологические, необузданные, нечто вроде выбравшегося на свободу зверя.

Что касается уездной жизни, которую Борис Андреевич знал особенно хорошо, то здесь, более чем в крупных городах, проявлялась вся та дикая неуправляемая сила, которую принято называть оригинальностью или эксцентричностью. Уездная жизнь давала такие хитросплетения, такие вычурные композиции из несуразностей, которые большим городам и не снились и в которых — в искаженном виде — ярче проявлялись характерные черты эпохи.

Уездное — означает нечто большее, чем местопребывание обывателя, это и есть Россия. Революция к тому же сдернула покровы с благоприличий. За описание их критика обзывала Бориса Андреевича натуралистом. За этим обвинением стояло приглашение писать приглаженно, убаюкивающе; натурализм разрешался только в описаниях белых. Со времен Золя было известно, что натурализм, как литературное течение, возник в качестве - - реакции на салонную или романтическую трактовку действительности.

В России он возник после символистов и мирискусников; как бы там ни было, Борис Андреевич знал, что в жестокостях революции есть своя правда. Сейфуллина, которая тоже не приукрашивала темное в человеке и в деревне, подвергалась аналогичным нападкам.

пильняк познакомился с кирой

Требовали чем дальше, тем более писать отцеженное, отлитое в круглые или хотя бы квадратные формы, где нету боли и рваных ран, и уж тем более нет сомнений. И уже выяснилось, что ни во время революции, ни последнее никогда не было ошибок, а только ровный поступательный путь вверх, к все новым достижениям. Споры носили идеологический характер. В основе их было — разрешить ли писателям иметь свой взгляд на вещи, то есть быть ли им толкователями явлений или только фиксаторами.

Толкователем могла быть только партия. За этим стояла потребность уничтожить влияние, все еще длящееся, меньшевиков и эсеров, имевших в революцию свои платформы. Писателей, отстаивавших свой взгляд, указывавших на сложности, противоречия жизни, на бюрократию, на перерождение коммунистов, называли мелкобуржуазными.

Речь идет о Фрунзе. Наиболее важным тут, однако, является то, что Пильняк обнажил механизм внутрипартийных диверсий, который зиждился на главном постулате — дисциплине, верности приказам партии. Во имя этой мнимой верности многие впоследствии сложили головы, прежде чем поняли, что в партии произошел контрреволюционный переворот, что сподвижники Ленина — во имя единства партии, ее монолитности — безжалостно уничтожаются, а на смену им приходят карьеристы или нерассуждающие исполнители.

В первый раз здесь перед нами в литературе является система, когда во имя партийного долга человек идет на бессмысленную смерть — иначе говоря, безмолвно позволяет себя убить. Действительно, командарм Гаври-лов, не желая операции и чувствуя себя здоровым, покорно ложится под нож во имя партийной дисциплины.

Ну не нелепость ли это? Во имя партийной дисциплины совершаются неправедные поступки, клевещут на невинных и оговаривают сами себя; механизм, который возникает из-за слепого следования догме; почва, которая порождает диктатора, тирана; этот механизм здесь представлен еще в его начальной неразвитой форме, но уже со всеми сложившимися чертами — этот механизм описан в литературе впервые. Ни Сталин, ни Фрунзе не были названы там по имени, но современники мгновенно разглядели знакомые черты.

Тираж был изъят, лишь малая часть его, поступившая к подписчикам и в киоски, попала к читателям. Исступление, с которым его кляли, само по себе показательно.

пильняк познакомился с кирой

Борис Пильняк — путаник, у него незрелые идеологические позиции, он не понимает хода событий, не видит поступательного движения революции — эти обвинения были самыми мягкими, и они, кстати, именно отсюда закрепились за ним и до сих пор кочуют из монографии в монографию.

Обвинение достаточно прямое и ясное. У меня его не было, да вряд ли оно могло где-нибудь быть, даже в архивах. Неясность до сих пор и организации убийства Кирова, и смерти Орджоникидзе, Куйбышева и других говорит о том, что подобные акции не оставляли следов.

Ближайший друг и сподвижник Фрунзе И. Гамбург свидетельствует о нежелании Фрунзе ложиться на операцию, о том обстоятельстве, что он делает это по приказу партии и даже самого Сталина. Совпадение отдельных реплик говорит о том, что Борис Андреевич получил материал от ближайшего окружения Фрунзе. На Пильняка обрушился гнев всех тех, кто еще верил тогдашнему руководству партии, и всех подхалимствующих.

Пильняка упрекали в том, что он много ездит за границу, а также много пишет. Раздражала его независимость, смелость. Но были и такие, которые, слепо веря в партию, искренне считали его повесть кощунственной. Отвечая им всем, Борис Пильняк как будто бы каялся, но покаяние это носит странный характер: Кается как бы из вежливости.

В мае этого года в Новом мире была напечатана моя Непогашенная луна, получившая столь прискорбную для меня известность: Вам, как и мне, известны результаты напечатания этой повести — я вычеркнут из списка сотрудников Ваших изданий.

Формальная сторона возникновения в печати этой повести такова. Повесть была выслушана большим сравнительно количеством людей, одобрена и тут же взята к напечатанию для Нового мира,— редактором же было предложено мне написать и предисловие, которого в первоначальном варианте не. Рассказ был напечатан в издании Известий ЦИКа. И позвольте сказать мне по существу.

Сейчас, задним числом я никак не хочу этим письмом себя оправдатья вижу, что появление моего рассказа и напечатание его — суть бестактности. Судите сами — как мог я в какой-нибудь минимальнейшей мере подозревать судьбу этого рассказа, когда он, рассказ писателя-непартийца, был одобрен уважаемыми партийцами и принят к напечатанию Вашим издательством, издательством ЦИКа?

Все годы революции, и по сегодняшний день, я чувствовал и чувствую себя честным человеком и гражданином моей Республики — и человеком, который делает по мере сил своих нужную революции работу,— а не ошибается только тот, кто ничего не делает. Я к Вам за помощью: Я являюсь писателем, имя которого рождено революцией и вся судьба которого связана с революционной нашей общественностью; июньский Новый мир я прочитал за границей, в Китае, в Шанхае,— и в тот же час я пошел к нашему консулу, Ф.

Юридическая конструкция кар, ныне павших на меня, мне никак не ясна, есть ли это суд и наказание, есть ли это выражение недоверия, есть ли это предохранение от повторности: Я не имею права печататься в ответственнейших наших изданиях, но могу подавать - - свои вещи в иные издательства: Мое положение осложняется еще следующим.

Мне больше, чем кому-либо, видна значимость советской литературы для всего мира: Сейчас я вернулся из-за границы, из путешествия по Японии и Китаю. То, что я говорю, я уверен, подтвердят наши полпреды тт. Я выступал там как представитель советской общественности, в Японии в честь меня был издан специальный номер Ничирогейзуцу. Тот успех работы, который выпал мне, я ни в какой мере не приписываю себе, считая его успехом нашей общественности, представителем которой я.

Я приехал на родину — и я оказываюсь в положении Хлестакова по отношению к Японии и Китаю, в положение Хлестакова ставя нашу литературу и общественность. Я не имею права не уважать своего труда — и я не имею права хлестаковствовать с нашей общественностью. В Японии я писал о России и русской советской литературе в Осака-Асахи-Шимбун, в крупнейшей газете с полуторамиллионным тиражом, и в социалистическом крупнейшем журнале Кайзо: Я прошу Вас просмотреть мою работу о Японии и помочь мне с достоинством перед японцами и китайцами выйти из того положения, в котором я оказался.

Пильняк в том так называемом покаянном письме Скворцову-Степанову признает себя виновным только в бестактности. Затем идет ряд требований и упреков. Наоборот, Борис Андреевич указывает, что благодаря неуемной критике в свой адрес, пока он делал важное дело в Японии и Китае, он оказался в неловком положении.

Письмо это защищает достоинство писателя, который посмел вывести на всеобщее обозрение святая святых — сталинскую партийную кухню, в которой варились многие яды — одни были ими отравлены, другие — одурманены. За это время у Бориса Андреевича вышли: Ни одно из произведений Бориса Пильняка — а они всегда были нечто вроде красной тряпки для части критиков — не вызывало такого скандала. В этой кампании была специфическая особенность: Вот одни только заголовки статей: Борис Пильняк в числе первых подвергся яростной травле по команде вождя.

В те годы Генеральный секретарь ЦК не высказывал публично свои оценки: Их было много — искренне убежденных и подхалимствующих, кто яростно громил Пильняка, Замятина и Платонова, первыми задевших командно-административную систему, прикрывавшуюся социалистическими лозунгами.

Даже Маяковский не остался в стороне. Веселыйтем не менее выступил. Что касается Маяковского, то он явно покривил душой — Пильняка - - тогда читали. Есть фотография, оставшаяся на память о совместном выступлении Пильняка, Маяковского, Кирсанова, Джека Алтаузена и др.

Есть образный рассказ двоюродной сестры в том же м году.